Оливье Пи и Эмма Данте в Авиньоне

4-25 июля   – 68-й Авиньонский фестиваль

Фестиваль продолжается, несмотря на волнения интермиттентов, которые тоже продолжаются.  В фокусе – два знаковых спектакля Авиньона, итальянки Эммы Данте и  Оливье Пи. Читать дальше

Гриньян и маркиза де Севинье

Первые упоминания о замке Grignan относятся к 12 веку. Но свой окончательный архитектурный облик он приобрел в 15-16 веках: именно тогда средневековая оборонительная крепость была превращена в дворец ренессансного типа, наподобие итальянских. Гриньян и его замок – место для литературы знаковое: дочь знаменитой писательницы 17 века, маркизы де Севинье была замужем за сеньором этого замка, графом де Гриньяном. Сама маркиза, хозяйка одного из самых модных в Париже литературных салонов, жила в особняке Carnavalet, но была частой гостьей замка, и он постоянно упоминается в ее переписке с дочерью, длившейся 25 лет, которая и прославила мадам де Севинье. Здесь же, в Гриньяне она и умерла и была похоронена в местной церкви du Saint-Sauveur. Как многие другие дворцы аристократии, Гриньян был разрушен во время революции. В начале ХХ века он был полностью восстановлен по сохранившимся планам на личные сбережения его тогдашней владелицы, Мари Фонтен, большой поклонницы писательницы. Кстати, после публикации «Переписки с дочерью» в 1726 года мадам де Севинье становится очень быстро известна и в России.

Grignanmarquise
Каждый год, несколько дней в начале июля в память о маркизе, в Гриньяне также проходит фестиваль во славу эпистолярного жанра, «Festival de la correspondance». Фестиваль этого года пройдет под знаком 100-летия первой мировой войны, «1914, de la Belle époque à la guerre.”( 1914 от Прекрасной эпохи до войны). В программе, cреди писем других знаменитых личностей этой эпохи будут представлены письма к мужу русской императрицы Александры Федоровны: их будет читать известная французская телеведущая и одна из организаторов фестиваля, Клер Шазаль («Alexandra Feodorovna, autopsie d’un empire»).

Фестиваль “Ночные празднества”

28 июня-23 августаLes Fêtes nocturnes, Château de Grignan, Drôme

Старинный замок Гриньян, известный как дом знаменитой писательницы 17 века маркизы де Севинье, станет этим летом, на время фестиваля «Ночные празднества», дворцом Лукреции Борджиа. Пьесу Гюго поставил Давид Бобе, один из самых заметных режиссеров поколения тридцатилетних, о котором «Eвропейская Афиша» много писала: он сделал спектакль зрелищный, прекрасно вписывающийся в естественную декорацию замка. Но главная приманка спектакля – дебют на театральной сцене актрисы кино Беатрис Даль в роли Лукреции. С 15 по 18 октября 2014 спектакль можно будет увидеть в театре парижского пригорода Кретей-Maison des Arts de Créteil,

Гриньян и мадам де Севинье

 

Читать дальше

Проклятие шотландской пьесы: «Макбет» Арианы Мнушкиной

30 апреля-13 июля, 8 октября 2014 -1 марта 2015 Théâtre du Soleil, Cartoucherie

 Спектакль   Арианы Мнушкиной в театре Солнца  идет уже второй месяц при полном аншлаге. Еще бы! Культовый  режиссер самого знаменитого сегодня в мире французского театра после долгого перерыва поставила новый спектакль. Что получилось? После премьеры вспомнилось, что за этой  трагедией Шекспира прочно утвердилась репутация проклятой – не случайно, в мире театра избегают называть ее, ограничиваясь  условным именем “шотландской пьесы”.

См. также: “Макбет. Ведьмаческий соблазн”.( О последнем спектакле Мнушкиной и не только о нем размышляет наш  философ и теоретик театра Наталья Исаева).

Читать дальше

С 16 июля Во французский прокат выходит фильм Сергея Лобана «Шапито-шоу»,  по мнению прессы, один из лучших российских фильмов 2011 года. Дополнительный интерес к картине, кроме участия Петра Мамонова, несомненно,  вызовет  тот факт, что съемки проходили  в Крыму:  в основе сюжета  4 путешествия, 4 темы и 4 «героя – лузера », каждый из них переживает глубокую личную драму, но является лишь промежуточным и банальным персонажем в драме остальных. В системе координат “Шапито-шоу” , по мнению известного московского критика, неважно, Элвис ты или Попов — с точки зрения всевышнего режиссера, перед которым люди разыгрывают свой бесконечный спектакль, все персонажи одинаково интересны и эстетически убедительны. Фильм в двух частях. Смотреть обе части вместе, считают французские дистрибьюторы картины,  не обязательноСпециальный приз жюри «Серебряный Георгий» на 33- ем  Московском кинофестивале.  Трейлер фильма

 

Винни и ее двойник – Беккет после Беккета

12  апреля-1 июля; 7 ноября –  Schauspielhaus, Dusseldorf

Французский режиссер, директор Парижского театра La Colline Стефан Брауншвейг поставил в Дюссельдорфе в театре Шаушпильхаус (Schauspielhaus) «Счастливые дни» С. Беккета.  Пьеса классика абсурда прочитана  как драма отчуждения человека в эпоху интернета. В роли Винни – невероятная актриса Клаудия Хюбекер.

Читать дальше

Чехов – взгляд русского европейца А.Кончаловского
     В  Неаполе  показали два спектакля А. Кончаловского по Чехову, поставленные в театре им. Моссовета с интервалом в три года, «Дядя Ваня» и «Три сестры». В Италии их показывали подряд, как диптих – практически одна сценография, одни и те же актеры. Вообще, кажется впервые неаполитанские зрители смогли увидеть Чехова на русском языке, что заранее настраивало на особое восприятие.

     Но вряд ли насмотревшись Кончаловского, можно составить представление о современном русском театре, а уж о сегодняшнем прочтении Чехова тем более. Да, « Дядя Ваня» – это старый, немного провинциальный театр, но есть в нем несомненное достоинство – он сделан с любовью и щедростью душевной. Да, Андрей Сергеевич, уже давно ставший киноклассиком, в театре часто смотрится простаком. Его сценические метафоры выглядят поверхностно и иллюстративно, какими бы красивыми словами от самого режиссера, одного из самых блестящих интеллектуалов нашего времени, они не сопровождались. «Дядя Ваня» вызывает оторопь: когда смотришь на откровенно вульгарного Астрова, этакого первого парня на деревне с манерами разухабистого тракториста, вспоминаешь не Чехова, а героев советских фильмов 50-х из колхозной жизни. После спектакля сидевший рядом со мной итальянский журналист с иронией заметил, что увидел здесь что-то принципиально итальянское. И был прав. Мой итальянский коллега вспомнил Капитана из комедии дель арте, и я не могу с ним не согласиться, добавив, что в логике жанра, дядя Ваня из спектакля Кончаловского – типичный Панталоне. Или персонаж водевиля: у Павла Деревянко-Вани взбитые наверх волосы, фиглярствующие интонации, еще и глуповат, не без этого. Для особо недогадливых в ночной сцене он появляется с красным клоунским носом. Тем более, что главная метафора, на которое строится мизансцена – театра в театре, к этому сильно располагала. Дачная открытая веранда и стол с красными яблоками, штофами, самоваром и прочими чудесными деталями барского быта расположены на подиуме посреди сцены. Тут же легкие занавески ярмарочного театра. А вокруг подиума расселись не занятые в действии актеры, и ждут выхода. Персонаж от театра, возможно помреж, подает указания между сменой декорации. Другое дело, что все это выглядят страшной натяжкой, к тому же прием сам по себе очень не нов. Красивая Юлия Высоцкая, сыгравшая Соню, с упорством прикидывается угловатой простушкой, чуть ли не монашенкой. Для чего даже нелепо замотала голову платком, как работницы на плакатах Родченко. Выглядит как ряженая. Особенно, когда время от времени лицо простушки Сони озаряет хорошо отработанная голливудская улыбка ,  внутренний, так сказать, свет. А уж когда тьма на нее находит, тут бойтесь – с таким криком и грохотом сбросила книги со стола на финальной реплике «мы отдохнем», что где-то в ложе, видимо испугавшись, стал отчаянно плакать ребенок. Другая ряженая –нянька Марина: так обычно представляют крестьянок на детских утренниках. Разве что девяностолетняя Ирина Карташева в роли Маман поражала выправкой и благородством актрис старой школы.  Понятно, что ни о каких полутонах и намека нет. Все забито гвоздиками и гвоздями. Вот, например, то, что это все про Россию сегодняшнюю, забито гвоздями: ткань чеховского нарратива бесконечно перебивается видопрекции Триумфальной площади и неутихающий шумом машин на Садовом кольце. Еще во время рассказа Астрова о современной деградации уезда мелькают кадры с голыми пеньками и картинками человеческого вырождения. А вот про старую Россию, так это гвоздиками: спектакль начинается с поэтической заставки, в которой нам долго показывают фотографии, давая возможность пристально вглядеться в прекрасные лица людей, живших до революции. Развив намек Раневской из «Вишневого сада» («посмотрите, тут по саду бродит покойная мама в белом платье»), Кончаловский вводит в спектакль, в начале и в конце, элегантную даму в длинном белом платье и шляпе с полями. В программке указано, что это Вера Петровна, мать Сони. И еще в обоих спектаклях есть гравитационный центр, от которого невозможно оторваться – Владас Богданас, актер театра Някрошуса. Его профессор Серебряков, в любом случае симпатичнее, чем озлобленный неудачник Ваня. Даже костюмы от главного эстета русского кино Рустами Хамдамова выглядят в этом «Дяде Ване» как-то простенько. От Хамдамова в обеих чеховских спектаклях Кончаловского и визуальный образ героини Серебряного века, найденный им когда-то для своей первой картины, «Нечаянные радости»: так что и Елена Андреевна, и Маша в «Трех сестрах» кажутся навеяны образом Елены Соловей. Впрочем, Елена у Натальи Вдовиной похожа на женщину Серебряного века только внешне, играется глуповатая манерная простушка, какая уж тут русалочья красота!  Возможно, современная интеллигенция вызывает в авторе спектакля чувство брезгливого неприятия, но только, позвольте, при чем же здесь Чехов?

NaplesVania
     «Три сестры» оказались намного интереснее, и не только потому, что Андрей Сергеевич Кончаловский вернулся на круги своя. (Вспомним его старые фильмы на чеховские темы, «Дворянское гнездо» и «Дядю Ваню»). Стилистически спектакль выстроен более изящно, с большим пониманием природы театра. Появляется воздух. Впрочем, и здесь не обошлось без аттракционов: почему-то действие перебивалось документальными заставками, в которых актеры, занятые в спектакле, рассказывают, впрочем, весьма забавно, за что любят или не любят своего персонажа.
      В начале спектакля военный, вероятно Вершинин, играет на пианино, тогда как на экране возникают строки письма, написанного из России в Париж в 20- е годы: «Боже мой, как давно это было! И было ли вообще то, что было?», а над сценой взлетают качели с тремя женщинами в белых одеждах. Красивая мизансцена пролога читается как преамбула к спектаклю о стране, которую мы потеряли. Ностальгия о чеховском мире как ностальгия о старой России. Даже неожиданный Вершинин, который здесь чопорно носит монокль, манерно грассирует, и вообще похож на изысканного и томного персонажа Вертинского, этакая издевка над манерностью декадента начала века, все равно, кажется, ему мил. (Александр Домогаров блестяще выполняет режиссерское задание, и практически неузнаваем) Первая сцена, именин, – по настоящему радостная, сестры – веселые, звонкие. Кажется, атмосфера счастья разлита в этом доме. В третьем действии, подиум, обретающий пространство дома, уютного старого мира, оказывается расколот надвое. Это начало конца. Кончаловский придумывает для каждой из трех сестер сложную партитуру душевных мотиваций и внутренней жизни. Маша у Юлии Вознесенской – манерная чувственная красавица, типичная героиня символистских мечтаний поэтов начала века. В мире прозаическом неукоренена, обречена искать и не находить своего героя. То, что героем оказался Вершинин, случайность, просто он здесь самый необычный, странный. Ольга – Лариса Кузнецова, наоборот, самая укоренненая в жизни, по сути исполняет роль мамы для младших сестер. От того больше, чем другие, переходит на чисто бытовые интонации. Образ Ирины (Галина Боб) строится на противопоставлении Маше – насколько та вычурна, настолько Ирина прекрасна в своей цельности и абсолютной душевной ясности. От того сама мысль, что можно влюбиться в пошляка Соленого ей тошна, а она здесь явно влюблена в него, и заставляет мучиться, в прямом смысле слова биться в истерике, как в конце третьего акта. Наташу, вопреки традиции, играет породистая красивая Наталья Вдовина, Елена из «Дяди Вани». И одета она с большим даже вкусом, чем Ирина и Ольга. Так что вульгарна у нее душа, желтый пояс тут не при чем. С Протопоповым у нее не романчик, а самый что ни на есть серьезный роман. (Во втором действии бесконечно звонит старинный телефон, и совершенно ясно, что это пытается дозвониться Протопопов). В ее беззастенчивой напористости присутствует такая жизненная сила, что совершенно ясно, пространство будущего – за ней. Тузенбах у Павла Деревянко – наивный мечтатель, настоящий чеховский интеллигент, и одновременно идеальная жертва. Конечно, в мире, который завоевывают такие, как Наташа, ему нет места. Деревянко просит чашечку кофе в финале так, что совершенно очевидно, эта дуэль для него – единственный достойный выход из неразрешимой ситуации. Он уходит, чтобы умереть. (После смазанной роли дяди Вани, роль барона позволяет увидеть, что Деревянко в самом деле превосходный актер). Владас Багдонас сыграл доктора Чебутыкина. Возможно потому, что в последний раз я видела его в «Фаусте» Някрошуса, аура гетевского доктора Фауста словно накладывалась на образ чеховского горького ерника. В этом Чебутыкине жило такое знание трагического финала, такая бездна скепсиса ко всему живому и всем живущим, что я кажется впервые приняла смысл фразы, о которую всегда мысленно спотыкалась, «Одним бароном больше, одним бароном меньше».  Стоит ли говорить, что «Три сестры» были приняты в Неаполе с большим энтузиазмом.

Crédit photos: Napoli Teatro Festival Italia

 NaplesMercadante

От Меркаданте до Пьетрарсы: город как театральная декорация.

 Неаполитанский фестиваль в этом году проходит под знаком Чехова. Поэтому главные события развиваются вокруг приглашения в Италию московских театров: театра им. Моссовета с двумя чеховскими спектаклями Андрея Кончаловского и возможно, самый главный чеховский спектакль десятилетия, «Дядю Ваню» театра им.Вахтангова в постановке Римаса Туминаса. Все три спектакля, так же, как и постановки директора фестиваля, Люка де Фюско, играются в помещение неаполитанского Городского театра Меркаданте. Благодаря Чехову здание этого театра 18 века стало главным центром фестиваля. (Другой чеховский спектакль, аргентинский «Дядя Ваня» тоже пройдет в традиционном театре, Galerie Toledo, а итальянская «Чайка» – в театре Sannazaro). Вторым центром, в продолжение традиции открытия  для театра нетеатральных  пространств, опять стала совершенно сюрреалистическая территория музея железнодорожного транспорта Пьетрарса (Pietrarsa). Пьетрарса находится на обзорной площадке между Везувием и Неаполитанским заливом, с дивным видом на море.

instantanéPietrarsa3-14

Именно здесь, под открытым небом, рядом с подсвеченными рельсами, ведущими в некуда, и построили амфитеатр. Другие спектакли идут в зданиях бывших депо, в непосредственной близости с экспонатами XIX века : паровозами, локомотивами и тд. Теперь здесь есть также маленький кинотеатр. В первые дни фестиваля в амфитеатре Пьетрарса проходили выступления труппы современного танца из Израиля «Vertigo», которая в Неаполе уже в третий раз. Я же видела здесь премьеру «Шехерезады» («Sherazade») – вариацию на тему знаменитого балета Римского-Корсакова, поставленную главным хореографом театра Сан-Карло Алесандрой Панцавольта для труппы Национального балета Косово. Место пряной восточной экзотики заняли живописные фольклорные танцы косовар, с живостью и обаянием исполненные молодыми танцовщиками на фоне естественной декорации – амфитеатр выстроен на берегу, так что чудесный вид на море становится неотъемлимой составляющей спектакля. Конечно, нельзя серьезно сравнивать уровень труппы с Vertigo или театром Сан-Карло. Как говорит сам Люка де Фюско, это скорее гуманитарная акция европейского фестиваля, направленная на поддержку культуры одной из беднейших областей Европы. Здесь же, в Петрарсе под занавес фестиваля покажут спектакль Алвиса Херманиса «Загадка Каспара Хаузера», поставленный в Цюрихском драматическом театре. В этом году, наверное впервые, на фестивале нет традиционно широко представленных французских театров- их место заняли русские. К французской теме можно отнести только цикл мини-спектаклей, созданный дю Фюско по рассказам французской писательницы русского происхождения Ирен Немировски «Кафе Немировски». Конечно, в программе, как всегда, много итальянских, и прежде всего неаполитанских спектаклей. Причем многие созданы специально для фестиваля, как например, «Встать на место другого»: постановка сделана на основе материалов, сочиненных методом коллективного творчества постоятельцами Неаполитанской ночлежки под руководством режиссера Давида Иодиче, и играется в помещении бывшей ночлежки для бездомных. Или спектакль Фабио Косифолья на текст неаполитанского драматурга Манлио Сантанелли « Сегодня мы не падаем», который играют в разных залах музея Изобразительных исксусств (Academia delle belle arte). Знаменитый испанский режиссер Луис Паскуаль, руководивший в девяностые годы парижским Одеоном-театром Европы, поставил по заказу фестиваля «Конец игры» С. Беккета.

NaplesFinale_di_partita_ag_cubo_GCF5848

“Конец игры”. Постановка Луиса Паскуаля

Спектакль играли в театре Nuovo, расположенном вблизи Испанского квартала, одного из самых бедных районов старого Неаполя, куда еще совсем недавно туристам прогуливаться не рекомендовалось. Замкнутое пространство Беккета обозначено полукруглой стеной из видавшего виды гофрированного алюминиевого листа. Спектакль, поставленный для неаполитанских актеров, несет на себе ярко выраженную печать итальянской театральной традиции. Абстрактные интеллектуальные игры Беккета заменены просто игрой, яркой, вкусной, впечатляющей. Если французский оригинал можно сравнить с черно-белой гравюрой, здесь все выглядит как раскрашенный лубок. Все черезчур конкретно. Очень молодой, чрезвычайно энергичный Клов Стефано Мильо сильно смахивает на слугу-Арлекина. Поэтому ему сокращена партитутра повторяющихся ,бесполезных с точки зрения логики, передвижений в пространстве. Хамм Лелло Арена – этакий живчик в расшитом блестками халате, напоминал «крестного отца», не желающего уходит из игры. Нагг, с набеленным лицом и намазанным красной краской ртом паяца, сыгран Джиджи дю Люка так горестно и сочно, что не может не вызывать сострадание.  Лицо Нелл – Анджела Пагано тоже застыло в клоунской маске, но сама она как то  менее выразительна. Беккетовское время – время, которое остановилось, здесь течет вполне соразмерно со временем реальным. Тем самым уничтожается главный мотив – ожидания, повторения как попытки ухватить хоть какие-то проблески смысла в абсурде бытия. Луис Паскуль считает, что исполнению пьес Беккета, с легкой руки английского исследователя Мартина Эсслина, неправомерно приписывается торжественность и некое обязательное отсутствие смысла. А ему кажется, что «при при всей абсурдности текста, он должен играться очень реалистически. Только, как в случае с «Концом игры», эта реальность, расколотая на тысячи кусочков, каждый из которых отражает подлинную реальность, но общая картина навсегда разбита, оттого она так противоречива, страшна и мучительна. И в этой чудовищно не складывающейся картинке и заключается наивысшая ирония автора».

Naplesfinale_di_partita_ag_cubo_GCF5927

“Конец игры”. Постановка Луиса Паскуаля

Наша справка. Mercadante был открыт для публики в 1779 году оперой Доменико Чимарозы. Первоначальное название  театра –  Teatro del Fondo. В нем ставились оперы, сначала Чимарозы, а позднее,  в XIX веке, – сочинения Россини, Верди и других  итальянских композиторов. С 1870 года театр носит имя оперного композитора Саверио Меркаданте. С конца XIX – начала XX вв. в  Mercadante ставятся в основном драматические  спектакли. Среди знаменитостей, игравших на этой сцене, упоминают  Элеонору Дузе и Сару Бернар.

Crédit photos/Teatro Festival Italia

 

“Le Club ciné-Ma Russie” – первый русский киноклуб в Париже

12 июня в 20.00  –  Cinéma Le Grand Action, 5 rue des Écoles, Paris 5-ème.

Клуб «Моя Кино-Россия» под патронажем актрисы Маши Мериль и режиссера Бертрана Тавернье создан  с тем, чтобы показать парижской публике настоящее российское кино,и, главное,  дать возможность обсудить его! Ежемесячные сеансы будут проходить в самом центре старого Парижа, в кинотеатре Латинского квартала Le Grand Action. В программе: Презентация картины. Просмотр. Обсуждение и коктейль  в дружеской атмосфере.

Видеозарисовка: открытие киноклуба

Неаполь “Вишневых садов”

6-22 июняNapoli Teatro Festival Italia;14-30 ноября“Вишневый сад”, Teatro Mercadante

В Неаполе открылся 7-й международный театральный фестиваль. В этом году он проходит под знаком Чехова. В программе “Дядя Ваня” Андрея Кончаловского (театр им.Моссовета), Римаса Туминаса (театр им.Вахтангова) и аргентинского режиссера Марсело Савиньоне. Но также “Чайка” итальянского режиссера Джанлуки Меролли и “Три сестры” Андрея Кончаловского. А начался фестиваль “Вишневым садом” (Il giardino dei ciliegi) в постановке Люка де Фюско (театр Mercadante)-Синьора Люба.Гибель русской Помпеи. От Меркаданте до Пьетрарсы: город как театральная декорация. Чехов – взгляд русского европейца А.Кончаловского.

Интервью директора фестиваля, Люка де Фюско.

 

Una_scena_d'insieme_GIARDINO_11

Синьора Люба. Гибель русской Помпеи.
Люка де Фюско увидел в чеховской пьесе параллель с эпохой заката неаполитанской аристократии в начале ХХ века, этот «Вишневый сад» оказывается накрепко привязан к средиземноморской цивилизации. Чтобы усилить сходство, дю Фюско вводит в литературный итальянский перевод неаполитанский диалект. Кроме того, спектакль ставился с оглядкой на знаменитый «Вишневый сад» Стрелера 1974 года с Валентиной Кортезе. Белый цвет там был цветом нематериальной красоты «Вишневого сада». Здесь речь идет об упадке. Валентина Кортезе, считает Люка де Фюско, играла идеальную героиню, почти ангела: «Но послушайте, разве ангелы ведут себя так, как ведет себя Раневская? Прожигают дом в Мантоне? Не думая о дочери, на оставшиеся от продажи имения деньги сбегают к возлюбленному в Париж? Нет, все, что угодно, но не ангел».
Больше всего впечатляют в этом спектакле начало и финал. На  фоне  черного задника высятся стены дома, состоящие из белых каменных блоков с резко очерченными трещинами. Что-то вроде развалин виллы какого-нибудь римского патриция. (Сценография Морицио Бало). Когда занавес открывается, мы видим Лопахина, Варю и Епиходова, которые полулежа на авансцене, рассуждают о приезде Раневской. Тогда как на балюстраде лестницы в призрачном бледном свете застыли, подобно статуям, все остальные персонажи «Вишневого сада». Звучат разрозненные звуки фортепиано. Потом персонажи на лестнице оживают, вступают в диалог. На сцене зажигают огонь в старинных подсвечниках. Ощущение странное, будто бы мы заглянули в разрушенную Везувием Помпею, и если бы время можно было развернуть вспять, увидели на мгновение жизнь, какой она была здесь до гибели ее жителей. Весь спектакль играют в этой единой условной декорации. Только  во втором акте, на природе, над сценой парят своего рода белые виньетки, или бумажные змеи, на которых из-под колосников спускают на подмостки разные аксессуары. А потом таким же точно образом поднимают обратно к колосникам. Внутри этого почти символистского «Сада» существует более реалистическое прочтение Чехова, в котором есть утонченная и греховная барыня, все еще не вышедший из детства братец, и другие персонажи, озабоченные больше сексуальными проблемами настоящего, чем тоской о лучшей жизни. Вся цветовая гамма костюмов, декораций и аксессуаров сводится к различным оттенкам белого. Но белый цвет здесь вызывает ассоциации со смертью. Как часто в сицилийской литературе начала века, в «Вишневом саде» Люка де Фюско тоже видятся две темы: Эрос и Танатос.

Раневская-Гайя Апреа,  Лопахин-Клаудио ди Пальма

Раневская-Гайя Апреа, Лопахин-Клаудио ди Пальма

Любовь Андреевну Раневскую играет та же актриса Гайя Апреа, которая сыграла Клеопатру в предыдущем спектакле режиссера по трагедии Шекспира. И это не случайное совпадение. Синьора Люба, как называют в итальянском переводе Раневскую, тоже роковая женщина. В точном соответствии с характеристикой, которую дает ей Гаев «но как там не придумывай смягчающие обстоятельства, все же, надо сознаться, она порочна. Это чувствуется в ее малейшем движении». Люба здесь молода и хороша собой. Бездумно расточительна и капризна. Она, как магнит, вокруг которого вращаются все другие персонажи. Тема любовная выходит на первый план. Даже Петя не остается равнодушным: его здесь тоже больше волнуют сексуальные игры, чем будущее России. Аня шаловливостью пошла в маму, и пока Петя пытается изложить ей свою философию, сама целует его в губы. Но вообще, Петя, как все остальные мужчины этого спектакля, потерялся в колдовском саду Раневской. Реплику «надо быть мужчиной,… надо самому любить» Гайя Апреа поворачивает как откровенное обольщение Пети.

Раневская с Петей Трофимовым (Гиацинто Пальмарини)

Раневская с Петей Трофимовым (Гиацинто Пальмарини)

Неаполитанские Гаев и Раневская – большие дети, так и не сумевшие повзрослеть.  Попав в дом, первым делом находят старый сундук, и когда его откроют, окажется, что это сундук с игрушками. Из него извлекут два волчка: дю Фюско выхватывает этот момент светом, резко акцентируя это бегство в утраченное детство. Лопахин здесь немолодой, и какой-то как будто стертый, невыразительный.  Тайно влюблен в Любу. В третьем акте с упоением кружит ее в танце. Но и та вызывающе соблазнительна: в сцене праздника танцует со всеми, и все  партнеры поочереди поднимают ее на руках вверх. Сердечные истории волшебно легкомысленной синьора Любы на фоне общего упадка цивилизации. Остальные персонажи менее интересны. Вообще, общая режиссёрская концепция более выразительна, чем отдельные актерские работы. Придумок много. Монолог Пети Трофимова о человечестве, которое идет вперед, сопровождается, как в детском шоу, ироничной раздачей белых воздушных шаров. Все довольны. Но вот слышен «звук лопнувшей струны» – затемнение, шарики улетают. Голубоватый ирреальный свет окутывает сцену праздника в третьем акте. Немного бал призраков. (Люка де Фюско вообще любит всевозможные  игры с освещением, которые придают его спектаклям почти мистическое измерение). Сцена с grand-rond из начала этого акта почему-то решена хореографом Ноэй Вертхайм из израильской кoмпании Vertigo как странное попурри между современным танцем и элементами бального, и смотрится довольно искусственно. Когда Лопахин объявляет о покупке имения, он почти смущен. Потом все оборачивается огромным сентиментальным порывом – растроган почти до слез, даже руки дрожат. Потом на коленях перед Раневской. Кажется, скажи она хоть одно слово, то имение снова будет ее. Но она с момента объявления продажи как неживая. Любовь Андреевна словно  в прямом смысле слова потеряла скрепляющий ее жизнь стержень, и Лопахин играет с Раневской, как с механической куклой – рука поднялась-упала, поднялась-упала. Фирс в ливрее пастельных тонов выглядит почти изысканно, сразу видно обитателя палаццо, он даже вытанцовывает балетные па с чашечкой кофе.

Naplesfinalscelta_scelta_GIARDINO_9
В последнем акте грозившийся обрушиться дом в самом деле обрушивается. Остается только узкий разлом, который жутковато нависает над сценой, готовый в любой момент сомкнуться и поглотить всех обитателей “Вишневого сада”. Параллельно с диалогами на сцене, на руины немного манерно и в музыкальном сопровождении накладываются черно-белые кинопроекции крупных планов персонажей. (Музыку к спектаклю сочинил израильский  композитор Ран Багно, с которым Люка де Фюско сотрудничает не первый год). В финале, покидая дом, все поднимаются по той же балюстраде. За ними вдогонку медленно поплетется и Фирс. И пока он добирается до верха, все персонажи, один за другим, навзничь падают в пространство за лестницей и исчезают там, как в бездне. Режиссер словно проецирует на пьесу Чехова наше позднее знание об эпохе, а мы знаем, что надвигающаяся катастрофа поглотит их всех одинаково, что миллионера Лопахина, что неприкаянную  Варю, что барыню Раневскую. На фоне всех этих смертей смерть старого слуги в заколоченном доме – лишь частный аккорд в общей симфонии конца мира.

Crédit photos: Napoli Teatro Festival Italia

20 и 22 июняLa Gare Franche, Marseille; 5-6 июляla Maison Georges Sand, Nohant
«Наши бабушки» –  спектакль, созданный по мотивам семейной хроники, в которой рассказывается о жизни двух женшин, Валентины Вавиловой и Жаклин Ориоль в годы второй мировой войн. Эти женшины – бабушки режиссера спектакля, Натали Коньо-Товен и актрисы, Рашель Ориоль. Родственники француженки Жаклин сражаются против оккупантов, и она с маленькими детьми вынуждена скрываться. Родители Валентины остались в блокадном Ленинграде, и она пытается их спасти. Потом Валентина и ее муж, советский дипломат, работают в  Америке над разработкой программы Ленд Лиз. Жаклин станет первой женщиной – пилотом, преодолевшим звуковой барьер.