Питер Пен от Боба Уилсона

В Париже продолжают чествовать Боба Уилсона.
В программе декабря – «Питер Пен» (Peter Pan) Дж.Барри, поставленный в «Berliner Ensemble» этой весной. Музыка и зонги написаны сестрами Кэседи (арт-поп группа CocoRosie).
Великий Боб, эксцентричные сестры CocoRosie и актёры «Берлинер» переписали детскую сказку про Питера Пена. Спектакль шел при полном аншлаге, с первого до последнего представления.

Читать дальше

Директора Одеона, Луис Паскуаль, Жорж Лаводан, Оливье Пи

Луис Паскуаль, директор театра Европы (1990-1996) :

– Когда меня назначили директором Одеона, надо было прежде всего переделывать театр, который прозвали «гаражом». То есть из гастрольной площадки, которая в основном принимала готовые спектакли, сделать функционирующий театр с собственными постановками. Казалось бы, что тут такого значительного? Но для людей, которые способствовали превращению «гаража» в театр, это означало очень многое. Прекрасно, когда есть возможность принимать спектакли со всей Европы, Но неплохо было бы и самим производить европейские спектакли, и так, чтобы потом не стыдно было гастролировать с ними по миру. Другой аспект, который сегодня еще не упоминался, это деньги. Деньги- достаточно существенная часть нашей политики, потому что для того, чтобы привести англичан, или русских, для этого нужен существенный бюджет. У русских, например, в составе труппы бывает до 80 человек!

Но тогда деньги не имели первостепенное значение. Это был какой-нибудь второй или третий пункт в наших переговорах, но он никогда не был решающим. Это была эпоха, когда у театра деньги были.

Техническое задание в Одеоне было очень коротким, всего несколько пунктов -превратить его в перекресток идей, артистов для создания европейского театра ( что не могло меня не удивить, потому что в Национальном театре Мадрида,откуда я пришел, оно составляло 10 страниц). Театр – это не только те, кто на сцене, но и зрители, и отношения между театром и публикой были одной из главных линий нашей программы. Потому что, если вы отправитесь в Неаполь, вы увидите один тип отношений, в Стокгольме, совсем иной, в Стокгольме вы заметите, что они ходят в театр вместо визита к психиатору итд. Иногда выбор, который нами делался, когда мы приглашали иностранные труппы, идет ли речь об англичанах или о русских, соответствовал выбору театральной школы игры. В России или во Франции разный тип игры, потому что разный тип взаимоотношений на сцене. Я, наверное, больше никогда в жизни не услышу такого восторга в возгласах зрителей, открываюших новых драматургов, какие мне довелось услышать тогда в Одеоне: «Какой прекрасный текст!»

Жорж Лаводан, директор театра Европы (1996-2007):

Ек.Богопольская.- Что сегодня происходит с мечтой о театре Европы?

Жорж Лаводан.- Я думаю, что в известном смысле эти мечтания сегодня сбылись, во всяком случае во Франции никогда не было возможности видеть столько европейских спектаклей. Чего нельзя сказать о других странах, и прежде всего Германии, нашем главном партнере, где очень редко можно увидеть спектакли французские, греческие или испанские. То есть, с одной стороны, все очень обнадеживающе, с другой, остается осадок, чувство нереализованности этой мечты.

Ек.Б.- Когда Вы сами были директором Одеона-театра Европы, мы видели, по сравнению с последними годами, много русских спектаклей, Россиия все-таки составная часть культуры Европы…

Ж.Лаводан.- Да, конечно. К счастью, в театре мы не обязаны устанавливать пограничные столбы, что есть Европа, что нет, и нам казалось абсурдным, что такая огромная театральная территория, как Россия, не была бы представлена в нашем театре. И мы приглашали русские труппы, делали спектакли в Одеоне с русскими артистами, так я пригласил на постановку Анатолия Васильева («Тереза-Философ», 2007 год- Ек.Б.). И я уверен, что такое сотрудничество с Россией будет продолжаться и дальше.

И, в заключении, несколько слов об Оливье Пи, не присутствовавшем в этот день в Одеоне( см. видео Лаводана).

Создание в Париже театра Европы : Жак Ланг

 

Жак Ланг отвечает «Европейской Афише»

 

Ек.Богопольская. – Я возвращаюсь к моему вопросу. 30 лет спустя спустя, что сталось с вашей мечтой о театре Европы?

Жак Ланг. – Скажем, она все еще жива, все еще остaется блестящей задумкой.Конечно, в 80-е годы, более точно в 1983 году, когда мы с Джорджио Стрелером создали театр Европы, в умах бродила некая утопия Европы, это касалось не только культуры, но и политики. Европа была в состоянии вынашивания. Иногда, знаете ли, проще придумать, чем построить. Но мы все-таки построили. Театр Европы, знавший за свою историю периоды взлетов и падений, в зависимости от того, какие политики находились у власти, тем не менее все еще существует. И я надеюсь, что и дальше он будет на переднем крае, будет инициатором будущего, будет способствовать умножению в Европе духа творчества…

Среди прекрасных начинаний Жака Ланга, знаменитого министра культуры Франсуа Миттерана, создание в Париже театра Европы. Джорджио Стрелер, создатель легендарного миланского Piccolo Teatro и один из самых блестящих режиссеров Европы, становится его первым директором. Он открылся в ноябре 1983 года «Бурей» Шекспира в постановке Стрелера, хотя вплоть до 1990 года театр Европы делит сцену Одеона с «Comédie Française». Проект Стрелера – «принимать у себя европейские труппы или самим создавать в Одеоне европейские спектакли, чтобы утвердить единство европейской культуры, единство многогранное, сложное, противоречивое, и между тем существующее, красной нитью проходящее через всю нашу историю».

Среди европейских спектаклей 80-х, помимо постановок самого Стрелера, спектакли Тома Стоппарда, Маттиаса Лангхоффа, Люка Ронкони, Ингмара Бергмана. Но также английский спектакль Юрия Любимова по «Бесам» и французская «Чайка» Андрея Кончаловского, с Жюльетт Бинош в роли Нины и Машей Мериль в роли Аркадиной.

 

Жак Ланг о Стрелере и создании театра Европы на пике европомании 80-х годов

 

Жак Ланг, министр культуры в правительстве Франсуа Миттерана, был главным инициатором создания в Одеоне театра Европы:

- Я не готовился специально выступать, так что я буду говорить в несколько хаотичной манере. Скажем, что в ту эпоху, когда мы с Франсуа Миттераном продумывали политику в области культуры, первый выбор для Одеона был связан с определенной личностью. Наша первая мысль была предложить Патрису Шеро возглавить Одеон. Но он резко отказался, мотивируя тем, что это театр не для него, и предложил встречный проект создания нового театра в Нантерре, у которого была совсем другая судьба (и, замечу, блестяще осуществленная со всех точек зрения).

Вопрос: почему создавать театр Европы? Это результат наших совместных размышлений с Джорджио Стрелером, которым я восхищался как великим мастером европейского театра. Он тогда часто бывал в Париже, и поставл здесь несколько значимых спектаклей, но я мечтал, чтобы он обосновался на этих подмостках в ином качестве. Почему Стрелер? Ответ очевиден. Почему Европа? В ту эпоху (начало 80-х-Ек.Б.) идея Европы сохраняла еще всю свою свежесть, все свои краски, и Стрелер всеми фибрами своей личной истории был связан с Европой. Он принадлежал нескольким культурам, говорил на нескольких языках, работал в разных европейских театрах. И, в особенности, он разделял наше убеждение, что нужно осуществить европейскую мечту, сделать так, чтобы молодые актеры, режиссеры со всего континента могли работать вместе. И я должен сказать, что с самого начала он был активным участником европейского движения, и поддерживал нас еще на первых всеобщих прямых выборах 1979 года в Европарламент.

Создание в Париже театра Европы

Среди прекрасных начинаний Жака Ланга, знаменитого министра культуры Франсуа Миттерана, создание в Париже театра Европы. Он открылся в ноябре 1983 года «Бурей» Шекспира в постановке Джорджио Стрелера, первого директора театра Европы. В ноябре 2013 в Одеоне праздновали 30-летие его создания.
Парижская «Европейская Афиша» не могла не присутствовать на этом событии.

Жак Ланг отвечает «Европейской Афише» / Жак Ланг о Стрелере и создании театра Европы на пике европомании 80-х годов
Директора Одеона, Луис Паскуаль, Жорж Лаводан, Оливье Пи
Люк Бонди, нынешний директор Одеона

 

Люк Бонди, нынешний директор Одеона

Люк Бонди, нынешний директор театра Европы:

 

«Я пришел в театр, который уже сложился как европейский, благодаря моим предшественникам, так что я не могу сказать, что я совершил революцию и сделал Одеон более что ли европейским, чем он был до меня. Я могу только продолжить начатое до меня. В моей программе для Одеона я не хотел бы монополизировать какого-то одного художника, я думаю, что это театр для многих авторов и режиссеров. Но мне кажется, что сегодня искусство режиссера утрачивается, а не только изменилось само понятие Европы. Я был долго директором Венского фестиваля и мог наблюдать изменения, произошедшие в театре за эти годы. Драматургия стала другой, теперь в театре чаще говорят о проекте, чем о драматическом тексте, то есть существует совсем новое видение театра. И я сказал себе – необходимо спасать театр. Убежден, что фантазия и воображение связаны с самим актом написания текста. Именно драматурги в конечном счете и есть те, кто каждый раз придумывал театр. Сегодня мне тяжело думать все время о «проектах», быть в трауре по авторам, которых и сегодня великое множество, но они все менее известны. И это гораздо большая трагедия, чем кажется. И я решил для себя – если я приду в Одеон, то для того, чтобы показать, что наше, как считают, анахроническое ремесло, на самом деле не так уж анахронично. И зрители все еще рады слушать настоящие литературные тексты. Я вижу свою миссию как попытку спасти искусство, которое все больше каталогизируется как анахронизм. Сегодня многие говорят : а зачем вообще драматургический текст? А зачем вообще играть в театральном здании? Еще немного, и меня вообще будут упрекать в том, что я работаю с профессиональными актерами. Говорят: сегодня интересно работать с текстом, опирающимся на документ, с участием людей с улицы, которые расскажут о том, что с ними произошло.

Я – человек, влюбленный в литературу, в слово, конечно не в любое, но в слово, прожитое актерами на сцене так, чтобы оно в стало реальностью. И мне кажется, что и это тоже сегодня исчезает. Я радовался, получив Одеон. Но теперь я очень обеспокоен его будущим – только что Луис Паскуаль вспоминал, что в его бытность директором театра Европы вопрос бюджета быт вторичным. А для меня он один из самых главных. Я принял руководство Одеоном одновременно с приходом нового правительства, и мне дали понять, что бюджет, который я просил у их предшественников, очень завышен, и это несправедливо по отношению к другим театрам. Так что теперь у нас бюджет настолько сокращен, что мы можем позволить себе только две постановки в год. И европейские театры мы приглашаем гораздо меньше, чем в прошлые годы. Конечно, это связано с тем, что идея театра Европы сегодня не является привилегией Одеона, многие парижские театры приглашают спектакли со всего мира.

Я очень рад быть во главе Одеона, но у меня много сомнений по поводу того, как продолжать далее, чтобы он оставался живым, а не только памятником истории. Потому что отсутствие премьер, пустые залы превращают театр в памятник. И я с нетерпением жду, когда культура займет подобающее ей место: в Европе, переживающей огромный кризис, считается, что культура стоит дорого, и на ней надо экономить. Так думать, мне кажется, самая большая ошибка».

Париж празднует Боба Уилсона

13 сентября  2013 – 12  января 2014 – Théâtre de la Ville

Festival d’Automne – Парижский Осенний фестиваль
Боб Уилсон – постоянный спутник Парижского Осеннего фестиваля с самого момента его создания, с 1972 года. Фестиваль этого года критики уже назвали апофеозом знаменитого американца: сразу несколько спектаклей в театре de la Ville  и в театре  Châtelet, выставка в Лувре «Living Rooms».  Первый спектакль программы: «Старуха» (The Old Woman) по повести Д.Хармса с Михаилом Барышниковым и  американским киноактером Уиллемом Дефо в главных ролях.

Читать дальше

Первый фильм о великом Огюсте Ренуаре назван коротко – “Ренуар”

2 января 2013 года  на французские экраны вышла картина  «Ренуар» режиссера Жилля Бурдоса (Gilles Bourdos), фильм-участник каннской программы «Особый взгляд».Как ни странно, это первый фильм, посвященный великому художнику.Наш корреспондент побывал  на премьере, состоявшейся в декабре в Шампани, на земле Ренуаров: сюда в  городок Эссуа,отткуда была родом его жена Алина, Огюст Ренуар  возвращался каждое лето в течение тридцати лет. Потом в доме жили его дети, внуки, правнуки. Теперь здесь музей.

Интервью с Жаком Ренуаром, автором книги«Любовный портрет», послужившей основой фильма «Ренуар».

Читать дальше

Давид Бобе, между Москвой и Парижем

Мы побеседовали с режиссером в зрительном зале театра Chaillot перед началом спектакля «Ромео и Джульетта» – в трагедии Шекспира Бобе увидел ответы на политические сюжеты современной Франции (Париж, ноябрь 2012).

Тридцатичетырехлетний французский режиссер Давид Бобе, начинавший как ассистент на знаменитых чеховских спектаклях Эрика Лакаскада, Чехова не ставит. Зато активно разрабатывает территории современного многожанрового спектакля с русскими актерами-выпускниками московской Школы-студии МХТ.


Екатерина Богопольская.- Давид Бобе, я рада наконец с Вами познакомиться. Впервые я услышала ваше имя в ситуации для меня парадоксальной: несколько лет назад я была проездом в Москве, и меня пригласили на спектакль Школы-студии МХТ, поставленный молодым французским режиссером. Ваша постановка оказалась полной неожиданностью, и настоящим открытием – до этого я ваших работ не видела. С тех пор, как только я вижу ваше имя на французских афишах, тутже иду смотреть. Мне хотелось начать наше интервью с начала – для меня, не для вас, то есть с первого вашего спектакля, который я увидела. Что привело Вас в Школу-студию МХТ? Какими судьбами Вы попали в Москву?

Давид Бобе.- До этого я уже был приглашен в Москву на фестиваль NET Николя Шибаевым и Романом Должанским со спектаклем «Каннибалы» на текст Ронана Шено, который я сделал во Франции с моей компанией. И во время этих гастролей произошла моя встреча с Москвой, с ее историей, с ее жителями. Я влюбился в этот город, и видимо, это было обоюдно, так как русские зрители открыли мои спектакли, объединяющие разные жанры: видео, танец, цирк, вообще очень современный сценический язык, и у нас появилась общее желание встретиться еще. Так я получил приглашение участвовать в проекте «Французская драматургия. Впервые на русском», мне предложили сделать читку со студентами Школы-студии. Я сделал встречное предложение: вместо того, чтобы работать над существующими литературными текстами, написанными в прошлом веке, в основном уже умершими авторами, я предложил работать над современной драматургией и пригласил моего соавтора, Р.Шено, написать текст специально для этих молодых актеров. Так как в нашем распоряжении было только 10 дней, мы с Шено решили переписать текст «Фей», над которым мы уже раньше работали во Франции. Шено переписал текст, адаптировав его к русской реальности: что значит быть двадцатипятилетним в сегодняшней России? Как относится молодое поколение к наследию отцов, новым идеологиям, как они находят свое место в современном мире? Это был абсолютно увлекательный проект. Мы сумели сделать показы больше напоминавшие спектакль, чем читку. «Феи» пользовались таким успехом, что меня пригласили поработать еще две недели, с тем, чтобы перенести спектакль на сцену Художественного театра. И с тех пор уже три года спектакль в репертуаре МХТ, я последний раз видел его месяц назад, когда был в Москве.

Ек.Б.- Что Вам принес русский опыт, насколько Вам сложно было работать со студентами МХТ, представителями совсем другой театральной школы? Даже если у меня, как у зрителя, не было ощущения, что вы представляете разные школы, было ощущение полного совпадения. И это самое, наверное, удивительное, в этом опыте. Создавалось ощущение, что вы работаете с этими актерами уже давно.

– Ну, да, мы сразу признали друг друга. Между мной и молодыми актерами Школы-студии произошло нечто подобное настоящей любовной встрече. Причем говорю это без преувеличений.

Д.Б.- Я очень увлечен этими актерами, звоню им каждый день, «Здравствуйте, малеши»

Ек.Б – Почему малеши?

Д.Б. – Ну, потому что они были совсем молоденькими тогда….Ну и сейчас тоже.

ЕК.Б. – А, понятно. Малыши. Вы учите русский язык?

– Немного. Приходится. Я ведь теперь бываю в России регулярно. Я открыл для себя необыкновенных актеров. Причем необыкновенных на всех уровнях – вокальном, интеллектуальном, таких в моем французском опыте мне мало приходилось встречать. Потом сказалось, несомненно, то, что это курс Кирилла Серебренникова, им свойственна огромная интеллектуальная гибкость, приятие всех самых современных форм театра: вкус к перформансу, к смешению жанров, включая танец, цирк и видео. Так появился взаимный аппетит: у меня «проглотить» этих актеров, у них в свою очередь «съесть» этого французского режиссера. Между нами завязалась очень сильная дружба, нам хочется чаще встречаться, мы мечтаем вместе о новых проектах. Выпуск был настолько сильным, что по окончании из него была создана Седьмая студия Художественного театра. Не мне Вам рассказывать, что эта традиция идет от студии Станиславского. Сегодня я регулярно участвую в работе Студии. До такой степени, что я стал официально соруководителем Студии (совместно с Серебрениковым-Ек.Б.). Есть что-то совсем особое в работе с актерами, язык которых ты не понимаешь. Появляется свобода, взаимопонимание на другом уровне, чем через слово. И я полностью погрузился в этот опыт.

– И именно с этими актерами Седьмой Студии Вы поставили в этом году «Метаморфозы» Овидия.

– Когда Кирилл возглавил проект «Платформа» на «Винзаводе», новую театральную площадку в Москве, полностью отданную для экспериментов в области современного искусства, он тутже спросил, что мы могли бы поставить вместе. Мы много общались на эту тему и остановились на «Метаморфозах» Овидия. Это текст, который давно живет во мне, я увлекся им еще в юности, когда впервые прочитал. Потом он –составная часть фундаментальных мифов человечества. Кирилл сказал, что ему бы хотелось перечитать текст. И когда я его спросил – ну как, потрясающе, правда? Он ответил как-то неуверенно: все-таки немного сложный текст. И вот когда я приехал работать с актерами на «Платформу», я переполненный энтузиазмом, встретил с их стороны реакцию довольно сдержанную: да мифология – это интересно, но все-таки сложный текст. Да вы просто смеетесь надо мной! Потрясающие короткие сказки, я читал их в школе. И тут мы обнаружили, что в России существовал только литературный, очень академический перевод гекзаметром. Пришлось взяться за новый перевод Овидия. И этот новый прозаический перевод (авторы В.Печейкин, Р.Генкина – Ек.Б.) позволил нам открыть дверь в мир Овидия. И тут уже мы окунулись с головой в эти мифологические истории с богами, смертными, чудовищами…

-… циркачами, танцорами…

– …с моими «малышами», актерами Седьмой студии и тремя танцорами из Конго мы и создали этот спектакль в Москве в октябре месяце.

 

Ек.Б.- Хореограф из Конго, из Браззавиля, о котором вы говорили, я видела его в вашем «Гамлете», где он сыграл Гильдерстерна.

Д.Б. – Да. Точно. Де Лавалле Бидьефоно.

– Насколько я могла понять, даже если выбор Овидия остается немного странным для русского зрителя, спектакль был хорошо принят прессой.

– Я, в самом деле, горд этим спектаклем. Это не гордость для выпячивания эго, просто я счастлив был работать с этой группой молодых актеров, и я думаю искренне, что «Метаморфозы»- из самых удавшихся спектаклей в моей жизни.

– Его можно будет еще увидеть?

– Да, конечно. Он войдет в репертуар театра Гоголя и будет играться регулярно. Вы упомянули только что «Гамлета», которого Вы видели во Франции, так вот я поставлю его заново в России, в театре Гоголя. В октябре будущего года.

– И Вы нашли уже артиста цирка на роль Гамлета?

– Нет, я не собираюсь делать версию « скопировал-склеил» французского спектакля. Даже если останется многое из той постановки: действие опять будет происходить в воде, во дворце из черного кафеля, который постепенно превращается в морг, забитый трупами. То есть будет сохранено многое в эстетике и драматургическом построении действия, но роль Гамлета сыграет один из актеров «Седьмой студии», один из «малышей».

– Я была удивлена, увидев что «Ромео и Джульетта» в вашей постановке открывали в этом году Биеннале танца в Лионе. Ну да, после «Гамлета», где было много хореографии, можно было предположить опять хореографический спектакль. Но ваши «Ромео и Джультетта» гораздо более классический спектакль по форме, даже если в нем участвуют танцоры хип-хопа. Даже если в роли Меркуцио- виртуозный танцор хип-хопа (Пьер Було), причем получился очень шекспировский персонаж.

– Да, несмотря на то, что это его первая роль в драматическом театре…

– …Тем не менее при чем здесь Биеннале танца?

– Это вопрос территории. Я органично существую в некой трансверсальной модели. И это не дань моде, не нарочитое действие. Просто я так устроен. Я пришел в театр, получив кинообразование, я научился ремеслу, наблюдая за актерами, и в этом процессе появилось желание работать с актерами интегрально, то есть также с телом, а не только с мимикой и голосом. Перемещение тела актера в пространстве создает смысл. Я организую этот смысл. Так произошло мое вхождение в хореографию. И то же можно сказать о цирке. То есть для меня это абсолютно естественно. Что касается вашего вопроса- почему более классическая форма у «Ромео и Джульетты»? У меня нет априори касающегося формы будущего спектакля. Я могу свободно работать в традиционном репертуарном театре, от него перейти к опыту современных форм, от него к цирку или танцевальному спектаклю. «Метаморфозы» имеют фрагментарную структуру маленьких историй, которые входят одна в другую, как в матрешкку, что дает особую пластичность тексту Овидия. В «Гамлете» более нарративная структура, но также более расколотая. В ней есть дыры, пустоты, которые нужно заполнять, есть пространство для всего- для тела, для философии, для хореографии, например, рассказ о морском путешествии дал повод для хореографического решения. То есть «Гамлет» дарит такие широкие возможности, а «Ромео и Джульетта»- история более строго выстроенная, более линейная, есть фабула, последовательность событий, и против Шекспира было бы абсурдно бороться. Я не берусь за Шекспира, чтобы доставить себе удовольствие, можно скорее сказать так: вот достаточно широкий арсенал средств, которыми я располагаю, что я могу сделать с их помощью из этого текста Шекспира?

 

Д.Б.- Что касается «Ромео и Джульетты», мне хотелось спроецировать эту пьесу на сегодняшнюю политическую ситуацию. Я собрал на спектакль актеров разных национальностей, разного происхождения, разных вероисповеданий и даже разной сексуальной направленности. И эта общность с множественной идентичностью, утверждающая индивидуальную значимость каждого, взрывает сам принцип ярлыка, который приклеивают обычно к людям, в зависимости от их происхождения. Не так давно у нас во Франции проходила большая дискуссия по поводу «национальной идентичности». В моем понимании такая дискуссия бесплодна и оскорбительна. Мой спектакль – своего рода ответ через утверждение многокультурной общности, предполагающей, что у Монтекки и Капулетти одинаковое происхождение. И от этого их вражда становится еще трагичнее, здесь это война между братьями. Вместо того, чтобы направить свою ненависть на персонажа, которого я особенно выделил в моей постановке, а именно, на Князя Веронского. Князь – политик, полностью лишенный политического видения, вызывает страх. Он не способен ничего урегулировать, и всегда появляется после того, как трагедия уже свершилась, чтобы выполнить карательную функцию. То есть это такая политика наказания, которую мы часто наблюдаем в реальности: когда случаются трагические происшествия, политик тут как тут, под объективами кинокамер, принимает решение, чтобы ужесточить закон. Для меня роль Князя особенно важна потому, что у нас в спектакле Ромео и Джульетта не идеальные любовники, меня не интересовал специально сакральный миф о высокой любви и т.д. Нет, это скорее история, укоренённая в реальности, в обыденной жизни. Ромео у нас- не герой.

– Безусловно, не герой…

-…И даже не центральный персонаж истории, просто это молодой человек, который стремится вырваться из среды ненависти, в которой он вынужден жить из-за принадлежности к семье Монтекки. Все его действия –попытка вырваться из пошлости обыденности. Джульетта, наоборот, живет как пленница в каркасе своей семьи, пошлости своего семейного клана. Из нее хотят сделать вещь, но она вырабатывает в себе настоящую способность к сопротивлению. В ней есть что-то от Антигоны.

– И актриса ( Сара Ллорка-Ек.Б.) в самом деле играла в «Антигоне» ( спектакль Важди Муавада на Авиньонском фестивале –Ек.Б.), роль Исмены, сестры Антигоны…. Итак, с этого сезона на два года вы – приглашенный режиссёр ( artiste en résidence) театра Chaillot с вашей постоянной компанией Rictus. Какие ваши планы И, кстати, откуда такое название?

– Я назвал так, Rictus( дословно-застывшая усмешка, Ек.Б.) мою театральную компанию в момент ее создания, в 1989 году. Это означает гримасу, физическую позу, создающую своего рода диагональ вдоль лица. Так и мои спектакли – я хочу, чтобы зрители смотрели их ни так, как смотрят телевизор, то есть фронтально, и не прикрывая глаза, но по диагонали… Мне очень повезло иметь возможность работать в этом театре…

– Конечно, театр Chaillot -один из лучших, самых престижных парижских театров , и не будем забывать, театр Вилара…

– Да, именно, для меня ставить спектакли здесь имеет символический смысл – представляете, унаследовать, со всеми оговорками отделяющей нас дистанции, театр человека, который сформировал мое политическое видение искусства, мою ангажированность на пути театра как общественного служения и средства образования для народа!…А в будущем сезоне мы будем играть здесь русские спектакли «Седьмой студии» и Кирилла Серебренникова. Вот на этой сцене сыграют «Метаморфозы». Я абсолютно счастлив тем, что смогу представить парижской, французской публике, вообще зрителю, который меня уже знает, спектакль, который я так люблю. Потом будет даже небольшое турне по всей Франции. Мы сыграем здесь также русскую версию моего «Гамлета». И спектакль Кирилла Серебренникова «Сон в летнюю ночь» – в фойе театра.

– То есть ваше сотрудничество с русскими актерами…

-…Продолжается. Мы уже ищем над каким спектаклем мы будем работать после «Гамлета».

 

 

«Чем дольше я занимаюсь этим ремеслом, тем больше я его люблю»: эксклюзивное интервью Майкла Лонсдаля

В одной из самых запоминающихся ролей, брата Люка – легендарный французский актер театра и кино Майкл Лонсдаль, сниимавшийся у Франсуа Трюффо, Алена Рене, Орсона Уэлса, Луиса Бунюэля, Джозефа Лоузи. Любимый актер Маргерит Дюрас. Но также театральный режиссер, в последние десятилетия ставивший спектакли по текстам великих христианских мистиков. Лонсдаль и сам – человек глубоко верующий и воцерковленный. Одна из последних его ролей в театре, до съемок « Людей и Богов»- Преподобного Серафима Саровского в мистерии Катрин-Фанту Гурне «Помоги».( См. Материал в Архивах). Кроме Сезара, Лонсдаль получил за роль в фильме «Люди и боги» премию иностранной прессы «Lumières», французский аналог «Золотого глобуса», признавшей его лучшим актером года, а также кинематографические премии Анри Ланглуа и Хрустальный Глобус. «Лучше поздно, чем никогда»,- смеется 79-летний актер, за всю долгую карьеру никогда не получавший столько премий. – «Чем дольше я занимаюсь этим ремеслом, тем больше я его люблю, тем больше получаю удовольствие. Может быть потому, что моя собственная жизнь очистились от всего наносного».

– «Люди и боги» , созерцательный фильм о жизни и жертвоприношении цистерцианских монахов, во Франции уже посмотрело три миллиона зрителей. Как вы объясняете этот феномен?

– Я думаю, мы живем в обществе, находящемся в состоянии постоянной преувеличенной активности, беспокойства. В правительстве все качается, какие-то все время темные истории всплывают, короче, в этой стране сейчас много нездорового. И в этом суетном беспокойном мире вдруг появляютмя люди, живущие в гармонии, во всяком случае, до драмы выбора. Это маленький оазис, место умиротворения, тишины,общности и я бы сказал, неспешного времени. Люди позволюят себе жить не спеша. Во всяком случае, я это так вижу, возможно другие ответят вам иначе. Но мне кажется, что эта замечательно, что могут существовать такие вот люди, способные жить в мире и в общности с отличной от них цивилизацией, с отличными от них верованиями, но объединенные работой, солидарностью, уважением друг к другу. И конечно, врач Люк для этой общности очень важен, потому что это очень бедная страна, и у людей нет никакой другой возможности лечиться. То есть здесь собран целый комплекс причин. И потом, конечно, есть жертвоприношение в конце, потому что это жертвоприношение. Все таки важно знать, что существуют люди, способные умереть за свой идеал, умереть за свой жизненый выбор. Можно вспомнить заповедь Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за ближних своих».

– Много говорилось об общечеловеческом звучании этого фильма. Но мне кажется, что в нем заложено также очень сильное христианское послание, причем без всякой патетики, не пафосное, но глубоко внутреннее. Согласитесь ли вы со мной?

– Здесь перед нами совсем другой способ существования, жизненный выбор, который редко встречается в нашей сегодняшней жизни, где идеал – заработать как можно больше денег, и страх, не заработать деньги, не получить работу по специальности. Я вижу много таких молодых людей, которые говорят- у нас все дипломы, а мы не можем найти работу. Таких множество. То есть они живут в постоянной тревоге, беспокойстве. Предпринимают множество попыток найти работу, которые ни к чему не приводят. Это создает ощущение тревоги, страха перед жизнью, перед возможностью признаться самому себе, что выхода нет. То есть о вещах духовных совершенно не думают. И вдруг перед вами появляются люди, живущие абсолютно другой жизнью. Это как дуновение свежего воздуха, позволяющего вздохнуть полной грудью. Вдруг открывается, что в жизни может быть что-то иное, чем вся эта бесконечная гонка за успехом, деньгами. У ннынешних молодых людей только одно желание- заниматься бизнесом. Неужели в жизни не найдется ничего интереснее, чем работать в гигантской международной корпорации? Неужели стоит посвящать этому всю жизнь? Может быть найдутся цели более значимые?

– То есть вы полагаете, что фильм просто отвечает огромной жажде других ценностей, скопившейся в обществе?

– Конечно. От сердца то никуда не денешься, оно все равно существует. И если оно не затребовано, то спит, в ожидании своего часа. И в один прекрасный день к человеку вдруг приходит понимание, что можно жить иначе, что есть другие ценности и идеалы, такие как великодушие, самопожертвование, солидарность между людьми. Вероятно, возможны и другие объяснения, но мне кажется, что фильм глубоко затрагивает, я вижу, как люди выходят из зала в слезах. Поэтому я всегда отказываюсь участвовать в дебатах после просмотра- чтобы не «разбить» эмоциональное состояние, оставить фильм увлечь зрителей.

– Расскажите, как вы готовились к съемкам, – погружаясь в архивные материалы, изучая жизнь  монахов в  Тибеирине, или больше искали  в себе?
–  Я не задавался особенно вопросом- а что я буду делать, как это все было? Я  кое-что почитал о жизни  брата Люка, но слишком не вдаваясь в детали, потому что мы не собирались снимать документальный фильм. Надо было проникнуться духом  этого человека, понять что им двигало, что значит  такая душевная щедрость, такое призвание- полностью посвятить себя больным? 
            Но он был еще чем-то большим, чем просто врачом, своего рода марабу, мудрецом, люди шли к нему также за советом, потому что он был здравомыслящим человеком, а в арабских семьях часто случались проблемы подобно той, что мы видим в фильме с девушкой, которую хотят насильно выдать замуж за человека, с которым она не знакома, тогда как она даже не знает еще что такое любовь. Режиссер ( Ксавье Бовуа)  мне сказал: « Что-то мне не очень нравится  текст, который я  для тебя написал. Ты сможешь импровизировать?» Я говорю – хорошо,  я попробую. И так и сложилось, я  совсем  не размышлял как играть, все рождалось изнутри, помимо меня. Я думаю, что на других актеров монашеские одеяния произвели очень сильное впечатление. Обычно во время съемок мы веселимся, подшучиваем друг над другом, валяем дурака, байки рассказываем. Здесь – ничего подобного, почти монашеская серьезность. Мы все-таки  работали очень много, съемки длились по десять часов в день. И вот вечером когда мы собирались в ресторане при гостинице на ужин, все приходили  уставшие, и ни у кого не было желания веселиться. Как будто все прониклись чем-то, что было выше нашего понимания. Словом,  это были съемки самые обыкновенные. Разве что режиссера время от времени   вдруг словно осеняло какой-нибудь неожиданной  художественной находкой или вдохновением. Словно кто-то его направлял. Он часто мне говорил: «Я не понимаю, что со мной происходит. Но я обязательно должен снимать вот так». И начинал плакать – понятное дело, перед этим он уже принял стаканчик. Вот например, знаменитая сцена последней трапезы, когда приносят бутылку вина, и мы снимаем своего рода Тайную Вечерю, немного вне правил, под партитуру   « Смерти лебедя» Чайковского. И импровизируем. Режиссер говорит: «Нужно, чтобы камера медленно скользила по вашим лицам, потом возвращалась, уходила снова, а вы должны  выразить за это время все, что чувствуете, после того, как приняли решение не покидать монастырь». Реакции самые разные –кто-то смиренно  радуется, кто-то улыбается, кто-то плачет, кто-то встревожен, но это всякий раз чистая импровизация, режиссер никаких указаний нам не давал. То есть в этом эпизоде каждый из актеров отвечает на вопрос – как бы я сам реагировал в данных обстоятельствах? Что бы я делал, если бы вот так же, как мой герой, оказался в такой  ситуации выбора, в такой общности, перед этим стаканчиком красного вина? 
Ну и конечно, патетическая музыка помогала.  Ведь даже в балете  эта музыка очень сильно воздействует, у всех текут слезы. Короче повторюсь, это были съемки самые обыкновенные.
–  А где  проходили съемки ?
– В старом разрушенном бенедиктинском монастыре, между Фесом и Азру, в предгорьях Атласа. От монастыря остались только стены, монахи здесь не обитали уже лет 30. Так что для съемок все восстановили, имитируя звук колокола, как это было принято в монастырях Алжира. Пейзаж вокруг очень схожий с Тибеирином- бесконечные долины,  И мы жили в настоящих кельях, нет простите, только снимали, а жили мы в гостинице,  потому что желательно было жить в отапливаемом помещении ночью. Все, что вы видите в кадре, было реконструировано для фильма.

– Меня больше всего поразила кульминационная сцена фильма, о которой вы только что говорили, когда  после того как, несмотря на угрозы, монахи приняли решение остаться: камера, с поразительной простотой,  показывает крупные планы, один за другим, всех семерых монахов. И  в этом момент как бы происходит преображение, как будто  дух действительно победил смерть, страх смерти. Я знаю, что вы -человек глубоко верующий. А другие актеры, сыгравшие монахов в фильме, тоже верующие?
– Нет, нет. Только  Ламбер Вильсон ( брат Кристиан ), его в свое время после исполнения  роли аббата в фильме « Зима 54 « крестил  сам аббат Пьер. И тем не менее,  я думаю, что  все   во время съемок как будто были охвачены неким порывом, который не поддается логическому объяснению.  Все   с трепетом относились к своим ролям. Иногда  актеры собирались у огня в перерывах между  съемками, потому что было очень холодно,  и  тутже  начинали петь. Как будто то  единение, которое переживали наши герои, монахи, пережили и мы, актеры фильма. Ведь и в фильме все литургии поют именно  актеры, их  не дублируют. И это песнопение удивительным образом объединяет поющих.  Я наверное, единственный, кто не  участвовал в сценах литургии, потому что мой брат Люк – не священник, а только послушник, а послушники  в богослужениях  не участвует. Правда, он в монастыре  больше 40 лет, и ему, конечно,   предлагали участвовать в службах. Но Люк отказывается, потому что  у цистерцианцев  служба пять или шесть раз в день проходит, а  его ждут больные в лечебнице, с 7 утра до 10 вечера он принимал людей, иногда  до 150 человек в день.  
–  Ксавье Бовуа на пресс-конференции в Каннах заметил : « Я думаю, что каждый из нас, каждый из членов съемочной группы, был восхищен  этими людьми». Расскажите, как вообще  появилась  у него  идея снимать фильм о монахах Тибеирина?
– Это  изначально  была не его идея. Продюсер Этьен Комар  после телепередачи об этой  трагедии, загорелся этой историей и написал сценарий. А потом  передал его Ксавье, представив как работу молодого сценариста, о которой ему бы хотелось услышать его,  режиссерское мнение.  И тот сразу ответил: замечательно, эта история о чем-то большем, чем просто о религии. Потом конечно, он несколько раз  переделывал сценарий на свой лад, я знаю, что потом было четыре или пять вариантов сценария. Я знаю также, что актеры, не знакомые с жизнью в цистерцианском монастыре,( мне в жизни несколько раз  доводилось уединяться в обители), отправились на неделю со священником  Анри Кенсоном в   аббатство в Савойе, чтобы ближе узнать жизнь монахов. Кенсона пригласили консультантом на фильм, чтобы не наделать глупостей.
– После брата Люка вы снялись в двух фильмах, в одном в роли имама, в другом- католического  священника.
– Да,  брат Люк часто повторял: « Я- свободный человек». И вот сразу после «Богов и людей» я сыграл  в картине режиссера Измаеля Феррухи   «Свободные люди»   роль ректора  парижской  мечети, тоже очень красивого, чистого духом человека. Сюжет  базируется на реальной истории  Си Кадур Бен Габрита, который во время войны   спас много людей, и мусульман, и евреев, и участников Сопротивления. Он  прятал их на территории мечети, а потом  через подземный ход, выходивший   к Сене, на Quai de Bièvre, переправлял их  на барже  дальше.  А второй фильм, его снимает Эрманно Ольми «Il villaggio di cartone», «Картонная деревня», что  по-итальянски является синонимом бидонвиля. Действие происходит  в регионе  Апулия, куда беспрерывно пребывают новые эмигранты с Юга Европы, но также из Африки. В двух словах,  я играю роль сельского священника в приходе, где больше нет верующих. Никто больше не приходит в церковь. В фильме прямо не объясняется почему, но я подозреваю, что   у этого священнего был слишком архаичный взгляд на мир, далекий от сегодняшней реальности, и это отталкивало людей. Короче,  архиепископ приказывает   вывезти из пустующнй церкви все внутреннее убранство и закрыть ее, и мой герой очень сильно все это  переживает, пока в один прекрасный день  он,  проснувшись,   видит, что здание церкви занято нелегальными эмигрантами. Для него это в начале абсолютный шок, но постепенно он приходит к пониманию, что это и есть ответ Господа на его молитвы о том, как жить дальше : займись своим ближним.

Вместо послесловия.
            Осенью  2011 года ,  с  20 сентября по 13 ноября,   в парижском театре Théâtre de l’Ile Saint Louis-Paul Rey, Майкл Лонсдаль  сыграет  Тургенева в спектакле по переписке писателя и Полины Виардо  «Le Chant des Frênes ou l’incomparable amour » (режиссер Марк Звигильский).