Без любви. Опыт прочтения « Снегурочки »

15 апреля -3 мая 2017Opéra Bastille

Дмитрий Черняков продолжает взятую им на себя миссию  пропагандиста русской оперы на Западе. В апреле в Парижской Опере  с огромным успехом прошла премьера «Снегурочки » Н.Римского –Корсакова в постановке Чернякова, и, что говорить, публика буквально таяла от восторга перед сопрано Аидой Гарифуллиной, спевшей Снегурочку. Хотя не все поняли странную игру, которую затеял с оперой русский режиссер. Что неудивительно: «Снегурочка»  в Париже  известна очень мало. Французы сочли постановку Чернякова достаточно традиционной, или, если хотите, недостаточно радикальной по сравнению с его предыдущими опытами: между тем, языческий мир берендеев у Чернякова только  акт реконструкции прошлого, предпринятый совсем не безобидным  сообществом «любителей славянской старины», а вовсе не чудесная сказка о любви, придуманная  Островским.  Какая уж там сказка. (Прямая трансляция « Снегурочки » из Парижской Оперы  25 апреля. Смотрите видеозапись )

     

        «Снегурочка» начинается забавно – пока  зрители рассаживаются, на сцене  разворачивается заставка из жизни отдыхающих: на поляне среди ярко-раскрашенных деревянных домиков и караванов  расслабляется  молодежь, не то этно-хиппи, не то  заезд турбазы с фольклорным уклоном.  «Ой, это наверное, будет русская «Белоснежка и семь гномов»,- реагируют сидящие рядом со мной зрители. Не успеваю раглядеть все забавы туристов, как их скрывают с наших глаз- место чудной полянки занимает  павильон танцкласса в доме культуры советской эпохи. Здесь Дед Мороз (Владимир Огновенко)  и Снегурочка  (в переводе А.Марковича, она становится Снежным цветком, Fleur de neige) долго ждут Весну-Красну: Дама Весна (Елена Манистина), некогда примадонна, теперь ведет занятия в  детской студии. Судя по всему,  великая артистка не ожидала  встретить дочь, а присутствие бывшего мужа вызывает у нее откровенную неприязнь. Когда тот начинает рассказ о своей жизни, Весна нарочито погружается в разучивание новой партитуры. (Черняков, как всегда, блестяще прорабатывает  психологические детали). Тяжелый развод родителей явно сказался на девушке,  понятно, что Снегурочка с радостью отправляется в страну веселых  берендеев, так контрастирующую с  мрачным наследием  пап и мам.  Заметим попутно,  что  придумка с домом культуры дает возможность  заменить хоры птиц проказами детского хора: дети в масках и накидках, изображающие птиц, милы, но вполне прозаичны.

       Так что, когда  сцена в следующем эпизоде открывается на лесной городок  из заставки (в либретто Чернякова он назван « сообществом, которое объединилось для реконструкции  архаичного образа жизни наших предков-славян »),  мы уже точно знаем: чудесной сказки не будет. Будет, по-своему не менее упоительная,  игра в сказку. Французы это, как кажется, не совсем поняли,  приняв  игру с переодеванием в язычество (сарафаны  и расшитые рубахи  одеты поверх джинсов  и баскеток) за  настоящую  архаику. Впрочем, современные мотивы на этот раз вводятся режиссером очень ненавязчиво, почти деликатно. Изумительные фольклорные хороводы, высокий шатер с разноцветными лентами,  развевающимися в такт мелодии,  красивые ритуалы, сожжение прямо на подмостках соломенного чучела Масленицы, голые юноши и девушки, что мелькают на празднике в честь бога Солнца, – все массовые сцены так прекрасно придуманы, так плотно накладываются на красочную музыку Римского-Корсакова,  что принимаются публикой с завороженностью и без всякого отстранения.

       Ну, разве что царский двор воспринимается с юмором: мужик в камуфляже разучивает с берендеями языческие  гимны, тогда как  царь, который  сидит в сторонке перед мольбертом,  рисует, весь погруженный в свое искусство. При ближайшем рассмотрении царь Берендей (в этой партии вместо изначально заявленного мексиканца Рамона Варгаса выступил московский тенор Максим Пастер) окажется  этаким благостным дедом, впадающим в детское умиление от вида «девушек в цвету». Отчего особое впечатление производит на него красота Снегурочки  нам намекается вполне прозрачно: когда мольберт повернут   лицом к публике, окажется, что старик рисовал по старой фотографии Даму Весну.

        Мотив чудесного проскальзывает только раз, в сцене когда Снегурочка просит у матери   дар любви, деревья  в лесу начинают кружиться ,  и в этом таинственном кружении словно совершается прорыв в магический мир чувств, который ей до этого был закрыт.  Абсолютный центр спектакля- хрупкая, нежная, почти бестелесная Снегурочка Аиды Гарифуллиной, заворожившая публику  виртуозным голосом и тонкой нюансированной игрой. Ее соперница, страстная, из плоти и крови, Купава – знаменитая  австрийская сопрано Мартина Сарафин, исполнительница Тоски, только что спевшая на сцене Парижской оперы Эльзу в «Лоэнгрине». Черняков не просто знакомит зрителя с экзотической оперой, но хочет ввести ее  в постоянный репертуар оперной сцены. Ради этого наставивает на участии интернациональных артистов, тех, которые поют Верди или Россини, а не исключительно русский состав, который обычно  приглашают петь русскую оперу. (При этом  он окружает себя постоянной русской творческой командой -художник по свету Глеб Фильштинский,  костюмы Елены Зайцевой). Мужественный властный Мизгирь знаменитого вагнеровского баритона Томаса Ханса Майера наиболее близок традиционной трактовке, а Лель в исполнении контртенора Юрия Миненко – самая большая неожиданность спектакля. Здесь лубочный певец любви  – здоровенный парень с длинными льяными волосами рок-звезды, самовлюбленный и манерный,  почти женственный.  На чувства он не способен, его роль – создавать  иллюзии любви для юных дев.

          Это прекрасно поняла опытная Купава- любовная сцена между ней и Лелем в третьем действии оказывается  только веселым розыгрышем, которому придаются с единственной целью подразнить холодную недотрогу Снегурку. В трактовке   Чернякова Снегурочка  обращается к Мизгирю только в первой сумятице, в небесной эйфории после пробуждения чувств. Но любит не его, не к нему, а к Лелю обращая свой взор и последние слова в момент гибели. Снегурочка умирает не в огне любовного экстаза в объятиях Мизгиря, а  под холодным безучастным взглядом травестированного пастуха  и всей компании берендеев, собравшихся на жестокое празднество в честь своего  бога. Сам ритуал с зажжением огненного колеса над безжизненным телом девушки проходит уже под воодушевленные аплодисменты публики, узнавшей в опере Римского-Корсакова мотивы «сакральной жертвы» из хорошо знакомой «Весны священной». Но явно не обратившей внимание,  как весеннюю сказку  поменяли на яростное игрище неоязычников, славящих не вечный цикл возрождения природы, а только саму ярость. Страшно, господа!

        Если режиссера и исполнителей хвалили все взахлеб, к дирижеру Михайловского  театра  Михаилу Татарникову, управлявшему оркестром Парижской Оперы, отнеслись  более прохладно,  почти упрекая в академической сдержанности в исполнении такой упоительной  партитуры: главным триумфатором  оказался Римский-Корсаков.

Crédit photo:Elisa Haberer / Opéra national de Paris