Верните Гамлета!

    Статья была напечатана в февральском  номере  2009 года  газеты “Русская мысль”.

      В Париже показали «Гамлета», поставленного Т. Остермайером этим летом для сцены Папского замка в Авиньоне, а теперь весь сезон идущего в Берлинском «Шаубюне». Томас Остермайер, худрук «Шаубюне» и один из самых знаковых режиссеров  европейского театра,  поставил  «Гамлета» в той же радикальной стилистике «новых рассерженных», в которой  работают его любимая Сара Кейн и его постоянный драматург Мариус фон Майенбург. Майенбург  и переписал Шекспира,  вычеркнул ненужных ему персонажей и целые сцены,  вроде сцены с Могильщиками  и Актерами, а оставшиеся  переставил местами, так  что  эпизоды соединились в плотный, чисто  кинематографический  монтаж, со смыслами считываемыми легко, как в фильмах действия. Вместе, режиссер и драматург, впрочем,  со свойственным им виртуозным мастерством, превратили трагедию Шекспира  в  парафраз Тарантино, где действуют пиджачно-галстучные убийцы, смакуются комичные детали цивилизации фастфуда и вообще всей поп-культуры, а сами герои и то, что с ними происходит, совсем не похоже на реальность. Все театрально условно и иронично. Насилие и кровь вызывают скорее смех – кровь льется реками, но конечно, не настоящая, герои  в прямом смысле  слова истекают клюквенным соком. И даже музыкальное сопровождение напоминает знаменитые саундтреки фильмов Тарантино с чередованием спокойных и яростно-взрывных эпизодов.

 

      Хотя  начинался  этот «Гамлет»  очень сильно – с монолога «Быть или не быть», который читает голос за сценой, тогда как на сцене  крупным планом   в кинопроекции только  глаза Принца. И сразу за тем –   похороны Короля Гамлета, придуманные Остермайером: на авансцене насыпана  черная  жирная земля, в которой уже приготовлена могила и гроб. Маленькая похоронная процессия элегантно одетых мужчин во главе с  платиновой блондинкой Гертрудой, в духе кинодив 60-х, стилизована под атмосферу киношного нуара. Даже  полагающийся в подобного рода сценах дождь присутствует: один из участников процессии отбегает, чтобы распылить воду из шланга, остальные открывают черные зонтики. Земля превратится в грязное мессиво,  гроб выскользнет, и могильщики, чудовищно утопая в этой грязи,  будут  пытаться его поднять… Эта преамбула от театра сразу соединяется со сценой  свадьбы –  так же как в кино, меняя крупность планов, к авансцене приближаются мобильные подмостки, где за занавесом из  золотистых цепочек приготовлен  праздничный стол. Впрочем,  едят  здесь  торопливо и неряшливо, запивая из пластмассовых стаканчиков.  Действие  «Гамлета» так и будет развиваится  между этим   столом из «фастфуда»  и  настоящей землей с открытой могилой на авансцене, двумя символами, на которой так сказать  и держится все датское королевство. Дания  в спектакле Остермайера – царство лицемерных политиков и нескрываемой пошлости «общества спектакля» в целом.

      Клавдий и другие обитатели королевства постоянно говорят в микрофон,  постоянно изображают, играют свою роль в обществе. Именно поэтому в спектакле всего 6 актеров, которые, как в игре в серсо, перебрасываются ролями – раз, и перед вами Горацио, два- и он превращается в Гильденстерна. Раз – и перед вами Клавдий, два- и он уже Призрак Короля. Естественно, что Гертруду и Офелию тоже играет одна актриса –  здесь  как бы материализована  внутренняя  галлюцинация Гамлета,  что в своем безумии  проецирует грех матери на невесту. В этом мире двойников,  лишенных сущности, в мире, где реальность кажется постоянно ускользает,  приличному человеку не мудрено сойти с ума. И Гамлет в самом деле сходит с ума. То есть в начале талантливо прикидывается, чтобы от него отстали, а потом  и в самом деле  становится городским сумасшедшим. Ларс Айдингер, актер огромного масштаба, с упоением играет  это  погружение Гамлета.  Лысеющий,  сильно раздобревший,  в бесформенных спадающих штанах на подтяжках, его Гамлет  мало похож на благородного принца Датского, каким его обычно представляют.  Этот плюется, строит гримасы, гогочит, носится по сцене, корча рожи.  В его сумасшествии ничего трагического, оно некрасиво и комично.

       К концу  Айдингер окончательно превращается  в этакого буффона, гротескного папашу Убю, вместо сострадания все больше вызывая отвращение.  Лишив Гамлета традиционого романтического ореола, режиссер хотел  показать  фиаско  поколения разгневанных, не способных  ничего изменить в датском королевстве. Отвергая традионный высокий стиль Шекспира,  режиссер намеренно изгоняет красоту из созданного  им на сцене современного мира… Уходя со спектакля,  уже почти ностальгически вспоминаешь Гамлета старого театра…