08 -27 января 2026 – Théâtre de la Ville de Paris (Théâtre des Abbesses)
В Париже в Театре de La Ville год начался с премьеры «Жизни и судьба» по роману Василия Гроссмана. Спектакль суровый страшный и ернический, который смотрят, затаив дыхание, и после окончания долго не отпускают. Многие еще помнят спектакль Додина, показанный в Париже в 2009. У Режиссерки и автора адаптации Брижит Жак-Вижман/Brigitte Jacques-Wajeman подзаголовок к спектаклю – свобода и подчинение. Что заставляет человека покориться повиноваться, согнуться? Как бы вокруг этих двух тем. Я увидела иное — кроме темы государственного антисемитизма, связанной с фигурой главного героя здесь, гениального советского физика Виктора Штрума, тема противостояния человека. Слабого. Заблуждающегося. Сильного и партийно-чиновничьей машины – партийные советские чиновники во главе с Гетмановым все здесь представлены как персонажи гиньоля, карикатурные, с подложными животами, они резко противопоставлены другим, всем другим – не идеальным, но страдаюшим, ошибаюшимся. Живым. А эти — мертвяки, нечесть.
Доносы и кровавые наказания. Гнет системы, от которой никому не уйти. Третья тема- великого противопостояния русского народа в Сталинграде – обозначена несколькими сценами, сильными. И только потом встает четвертая тема – заключенные гулага и концлагеря. У Долина обычная жизнь люлей на воле, в том числе обжигающие любовные сцены, проходили на непременном фоне лагеря. Все еще помнится металлическая сетка, пересекающая сцену по диагонали, где был — поочередно, и гулаг, и концлагерь. Здесь скорее философские и политические споры о природе фашизма, советского коммунизма, возможно, о природе человека вообще.
По форме, своего рода спектакль -чтение. Группа актеров, собравшаяся за репетиционным столом, пустое пространство. В глубине — вешалки с костюмами, фрагмент декорационного занавеса. Справа- обычный домашний диван. Декорации будещего спектакля или те, что остались в запасниках от прошлого. Не то и не другое, а как бы пространство между как объясняет режиссер. Собравшиеся обсуждают свободу прессы, если бы она была в СССР. Вспоминают размышления Чехова о русском человеке вообще -такие типичные интеллигентские споры из романа Василия Гроссмана. Только дело было в сороковые роковые. Актеры выходят на сцену с книгой, читают текст и лишь потом становятся персонажами. 9 актеров исполняют все роли, но зазор всегда остается. Главный герой еще и сама книга и ее автор, не случайно на афише лицо самого Василия Гроссмана, военного корреспондента. Так посреди идущего крещендо рассказа доктора Софьи Левинсон о поезде смерти, о маленьком мальчике-сироте, с которым они вместе вступают в предбанник газовой камеры, актриса обращается к залу — может быть, прервёмся здесь, объявляя перерыв.
Все сюжетные линии, и Виктора Штрума и его семьи, и сестер Шапошниковых, и, главное, Сталинградской битвы, не вместились в спектакль , который идет тем не менее три с половиной часа. Остались сцены из романа, но из этой мозаики судеб выбрали что то сущностное — дом Павлова в Сталинграде и его защитники, которые в гибельном огне открыли для себя ту свободу, что позволяет не слушать бредни политкомисара, Штрум и его коллеги по институту, в основном партийные назначенцы, и невозможность сказать нет. И невозможность предавая себя, продолжать жить дальше, -в финале спектакля страстный монолог Штрума, только что вынужденного, содрогаясь самому себе, подписать коллективное письмо, о том, что рано или поздно это закончится, что человека невозможно согнуть. Фоном, время от времени вступают шум поездов, Советские гимны или скрипка.
Внутренняя свобода человека вопреки обстоятельствам, последнее убежище, где каждому еще оставлен выбор – таков Иконников (гротесковый, со сдвигом , божий клоун – потрясающая работа Софи Долль), который отказывается строить нечто, что будет газовой камерой. Командующий танковым корпусом Никифиров, отказывающийся точно следовать приказу свыше, чтобы спасти жизнь своих танкистов, рискуя, в случае неудачи, своей. Мостовской, сохраняющий верность своим идеям ( идеалам), несмотря на все сомнения,которые гложут его после 37 – Пьер-Стефан Монтанье словно делает зримыми все эти сомнения, невероятно тонкая актерская работа. Элегантный дьявол -соблазнитель гестаповец Лисс, убедающий Мостовского , что социализм и национал-социализм страшно родственны -блестящий перформанс Тибо Перрену, он же в роли Крымова -одновременно палача и жертвы системы — невозможно забыть его лицо, человека проходящего все ступени ада в застенках НКВД. Вступая в игровое пространство из пространства литературы, все играют на пределе искренности, ничего пафосного, ничего утрированного и уж тем более пропагандистского в духе, увы, нашего времени, всем дано право на страдание. Штрум Бертрана Разоса для меня лично вписывался в семью физиков из закрытого института вселенной «Дау», придуманного Ильей Хржановским.
Письмо матери, которое проходило через весь спектакль Додина как тема Богородицы, здесь в исполнении Рафаэль Бушар ( она же потом сыграет жену Штрума, Людмилу) это просто исповедь человеческая, нет ни пафоса, ни надлома, только высокое достоинство и внутреннее благородство этой женщин, вопреки всем обстоятельствам. Не случайно, Штрум будет потом сверять свою жизнь по матери. (В день, когда я пислала эту рецнзию, умерла Катрин Сами, из труппы Коседи-Франсез, игравшая монолог матери как отдельный спектакль как большая трагическая актриса).